Научно-исследовательское судно
"Космонавт Георгий Добровольский"

Сайт ветеранов флота космической службы

<< Обзор книги

<< Глава 4. День за днём на «Добровольском»

<< Чем и как нас кормили. И поили


Из книги «НИС Космонавт Георгий Добровольский»


«Гораздо трудней не свихнуться со скуки
и выдержать полный штиль»

Владимир Прощенко:

«Стоим вторую неделю возле Кубы, у Кабесы-дель-Эсте. Работы нет. Всех лангустов переловили, каракул извели. Бассейн надоел. Все куда-то вымерли. Сижу, млею в шезлонге, один наверху, под «Ромашкой». Солнце, жарко. Часы под шезлонг положил.
Подходит скучный Боря Федоровцев. «Вовка, тебе скучно?» — «Нет» — «Ну давай развеселю» — «Отстань» — «Давай я часы твои выброшу» — «Давай» — «Выброшу!» — «Выбрасывай» — Бульк! Выбросил. — «Вовка, тебе не обидно?» — «Нет» — «В самом деле?» — «Да» — «Давай я свои выброшу» — «Давай» — «Выброшу!» — «Выбрасывай» — Бульк! Выбросил. Скучно!»

 

Александр Сычёв:

«Ну, это Володя воспроизвёл картинку из первых рейсов, когда наши средние суда ещё не были как следует загружены работой. Потом сильно скучать не приходилось»

 

Владимир Капранов (КЮГ):

«На «Гагарине» подобный случай мог быть только после шестого, ближе к девятому месяцу рейса! Тогда психика полностью «отъезжает».
Помню, после девятого месяца попали в жуткую штормягу по пути в Роттердам. Шторм по курсу. Идем галсами. Стоим на корме, любуемся. Пароход во время очередного поворота «не поймал волну». Накренило жутко, а мы стоим и обсуждаем, спокойно так: перевернет или нет.
После девятого месяца рейса психика сдвигается так, что наступает пофигизм.
Насколько помню, бывает несколько периодов рейса, когда психика начинает перестраиваться: первый месяц, третий, пятый, девятый. Дальше не знаю. Каждый рейс кого-то, не сумевшего перестроиться, отправляли встречным пароходом домой.
Самым верным средством преодоления этих периодов было техническое обслуживание с выдачей спирта или заход»

 

Машина времени, «За тех, кто в море»:

«Напрасно нас бури пугали.
Вам скажет любой моряк,
Что бури бояться вам стоит едва ли,
В сущности, буря - пустяк.

В бури лишь крепче руки,
И парус поможет идти.
Гораздо трудней не свихнуться со скуки
И выдержать полный штиль»

Шторм. Качка. Морская болезнь

Владимир Прощенко:

«В шторм все просто продолжали выполнять свои обязанности. В лабораториях и в каютах всё должно быть закреплено по-штормовому, чтобы не упало, не разбилось. Команда то же самое делала по своему заведованию — на палубах, в машине, в общем — у себя.  Судно устойчивое, крепкое было. Особенно не беспокоились.
Каких-то чрезвычайных ситуаций за свои три рейса я не припомню, кроме «мастерского» разворота во время шторма.
Январь 1979-го, Индийский океан. «Добровольский» идёт на юг, к Кергелену. Снаружи — солнце, сильный ветер и волны то ли 8, то ли 9 баллов — хорошая килевая качка. Внутри, в 27-й лаборатории, почти в носу судна — как на качелях: вверх — пауза — вниз — пауза — вверх... Что такое полугодовое ТО, знаете? Так вот, с Витей Игнатовым занимаемся промывкой вентиляционных сеток на стойках СТИ. Жидкости: керосин и машинное масло. Хорошо до одурения!
В общем, драпанул я в свою каюту. Там уже Боря Федоровцев, тоже зелёный. По громкой — объявление: «Задраить броняшки в каютах». Мастер решил развернуться, вот и приказали, чтобы стёкла не повышибало. Так ведь интересно! Ну, оба носами к стеклу, смотрим. Волна сзади догоняет, гребень высоко-высоко, впадина — где-то далеко внизу. Пароход начинает поворачивать. Волна догнала по касательной. Накрыла. И вот мы с Борисом уже как в аквариум уткнулись — за стеклом зелёная вода, пузырьки и лучи солнца сверху. Красиво! Только рыбок не хватает. Волна прошла, Мастер закончил разворот и «Добровольский» побежал к Маврикию.
Качка действует, по-моему, на всех. Просто — по разному. Кто-то бежит освободить желудок, а на кого-то наоборот, жор нападает. Толя Осипов — тот жаловался, что в шторм сильно кушать хочется»

 

Александр Сычёв:

«Мысль о том, чтобы собраться где-то вместе и переждать шторм, конечно, неплохая. С чаем, с сушками, а лучше с чем-нибудь погорячее. Экспедиция в принципе могла бы. Работы по космическим объектам обычно на время шторма отменялись, но пережидать пришлось бы долго, сушек не хватит. Длительность такого ненастья обычно измерялась сутками, а бывало и неделями, как у нас в 10-м рейсе в мае 87-го или в 11-м в августе 88-го.
А экипаж в любой шторм продолжает работу. Судном надо управлять, поддерживать все системы корабля в рабочем состоянии.
Для нас же, для экспедиции, выход на открытые палубы во время шторма был запрещен. Однажды, было дело, я нарушил этот запрет. После этого желания гулять в шторм по палубе больше не возникало. Я и сделал-то всего несколько шагов, первый же порыв ветра едва не сшиб меня с ног, хорошо, что держался за леер. Я тут же ретировался, но никак не мог закрыть дверь тамбура. Через какие-то секунды, которые мне показались очень долгими, в промежутке между порывами мне это удалось сделать. Короче, мне эта «прогулка» не понравилась почему-то»

 

Михаил Миронов (АСК, КВВ, КВП, «Кегостров»):

«Первый шторм помню, в Средиземном море. Было какое-то непонятное чувство. Что-то не то, как-то не так. Больше такое не повторялось. Получается, что морская болезнь не про меня»

 

Владимир Прощенко:

«Вообще-то, неприятные ощущения присутствуют, как правило, только сразу после выхода в рейс, в первый день шторма. Потом — всё ОК. Организм привыкает.
«Добровольский» — устойчивое судно. 5-6 баллов для него еле заметны. Для сравнения, народ с «Комарова» говорил, КВК на 6 баллах чуть ли ни на борт ложится и лежит несколько секунд. Врут?»

 

Михаил Миронов:

«Про качку на больших судах не врут. Она совсем другая, да и места работы здорово отличаются. Кладет судно на борт медленно и оно там лежит. Потом также медленно, нехотя выпрямляется и тут же на другой борт — это при накатной волне. Представь: обед, столы стоят параллельно и перпендикулярно оси судна. Столы 5х5 человек. При большом накате умудрялись с тарелкой в руках, сидя на стуле, проехать вдоль стола и еще метра три до соседнего, стоявшего перпендикулярно нашему. Цепи и места крепления к палубе стульев пришли в негодность, да еще в столовой кино крутили, их постоянно откручивали вот и катались с борщом. Наливали не больше одного половника и держали тарелку в руках.
При ходьбе по трапу важно успеть пробежать по нему, пока он не начал на тебя наваливаться. Если он навалится и нависнет над тобой, а у тебя в одной руке портфель, то...»

 

Александр Сычёв:

«Я почти всю свою морскую жизнь, кроме двух последних рейсов прожил в 117-ой каюте, её ещё называли «каютой космонавтов». Это самая крайняя на баке каюта. Качку в общем-то переносил нормально, но если штормит несколько дней подряд, устаешь, конечно. Когда перешел в каюту 137, разницу почувствовал»

 

Роман Имаметдинов:

«Свою первую качку я перенёс в Бискайском заливе на знаменитых ревущих. Помню, прибежал в каюту и упал в постель. Помимо физиологического дискомфорта (выброс завтрака) я больше ощущал психологический и душевный. В голову лезли мысли: что я здесь делаю и нафига вообще я пошёл в этот чертов рейс! В общем, два дня лежал не вставая. Правда, затем, со временем, я привык к качке и у меня появился зверский аппетит.
В столовой во время качки одна половина населения дружно жевала, а другая, наверное, валялась по каютам. Опытные члены брали с собой в рейс солёные гренки и воблу. Говорят, спасало.
Интересно во время качки было играть в футбол или волейбол, когда все игроки независимо от того, где мяч, поочерёдно бегали от стенки до стенки.
Спать тоже было хорошо. Ноги то вверху, то внизу (бортовая качка) или то ты на одном боку, то на другом (килевая).
В общем, романтика, ради которой мы все пошли в море!»

Природные явления


Михаил Миронов:

«У Кубы, в тропиках, нашлись любители открывать иллюминатор, дышать свежим воздухом... И надышались. Утром на завтрак все в пятнах вышли, москитами покусанные.
Или вот под Новый год, в адмиральский час вышли на палубу. А солнце в зените и какое-то странное, с ободком вокруг... На променад вышел Мастер и все объяснил: называется эта штука «гало». Когда в атмосфере, на высоте скапливаются частицы замороженной воды, то лучи солнца, проходящие сквозь них создают такой эффект»

 

Владимир Прощенко:

«Ну, в общем, как у Конецкого. В ноябре 78-го, милях в 100 от Кении к вечеру налетела стая бабочек. Облепили весь корабль. Красивые, не знаю, как называются, что-то вроде махаонов. Отдохнули и наутро улетели.
Через год у Кубы — нашествие цикад. Ступить некуда — хрумкают под ногами.
В 79-м по пути из Индийского в Атлантический, на подходе к Южной Африке, после захода солнца попали в ливень. Полный штиль, вода льёт вертикальными струями, в свете прожекторов — как молоко.  Ни черта не видно. Какие-то столбы света то там, то тут, рукой подать, вспыхивают. Молнии? «И тишина...» Грома нет, только вода шумит.
А утром 16 февраля 1980 где-то посреди Атлантики наблюдали солнечное затмение»

 

Александр Сычёв:

«В первом рейсе, когда всё ещё было вокруг интересно, наблюдал я такое явление. После вахты в предрассветное время вышел на палубу. Смотрю, впереди, чуть в стороне от курса — земля: горы, деревья, какие-то строения.
Дело было в центральной части Индийского океана и вроде бы никаких островов на сотни миль вокруг быть не должно. Поднялся на мостик, спрашиваю у вахтенного штурмана, что бы это значило. Он говорит, это солнце всходит, оно ещё не появилось, но освещает нижние края облаков и отсюда такой эффект. Но выглядело очень натурально.
После этого я поверил, что моряков вводили в заблуждение такие видения.
Потом показалось солнце и этот мираж исчез, но появилась новая красивая картинка: огненные ворота, которые постепенно расширялись и меняли свои очертания. Тут я пожалел, что у меня тогда не было фотоаппарата»